Bella Giulietta


Горячий воздух ранней осени теснил грудь Джульетты разнообразными сомнениями. Сегодня, или завтра, или послезавтра случится это — но что? Она ещё сама не знала точно. Узкая горловина чёрной водолазки сдавила ей горло. Зачем она её надела? В +27? На неё удивлённо оглядывались незнакомые итальянки. Они были в летних коротких платьях и сандалиях. Она — в старых коротких джинсах и в этой водолазке. Итальянское лето долгое, итальянская любовь прошла.

Сильная, дерзкая, высокая, в чёрной мини-юбке и высоких армейских сапогах, с длинными кудрями цвета arctic blond — такой, как ей казалось, полюбил её он. Такой она больше никогда не будет. Такой он встретил её на одной из художественных выставок и сразу влюбился. Он ходил за ней хвостом — маленький, сухой итальянский мужчина средних лет. Она — высокая, статная, резкая — пила шампанское, которое он ей подносил, громко смеялась надо всем, и над его фотоработами тоже — хотя в них не было ничего смешного. Он делал чёрно-белые фотографии людей с душевными расстройствами, а ещё — женщин из дома престарелых.

Она брала его узкую голову и крепко сжимала её пальцами, а потом приставляла ему маленькие рожки и говорила:
— Но я не твоя модель. Я — молодая, понимаешь, мо-ло-да-я!
— Io voglio che tu diventi mia moglie…
— Bella Giulietta, ti adoro!
(Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я тебя обожаю!)

Она смеялась над ним, дразнила его, играла с ним в прятки и в шахматы — «в поддавки». Он не умел играть в шахматы, только знал, как переставляются фигуры. А она получила воспитание классического советского культурного ребёнка: папа — театральный режиссёр, мама — преподаватель вуза. Замуж она не вышла до двадцати семи лет, потому что ей было интереснее с самой собой, чем с кем-либо, и ещё — с весёлыми подружками.

До этой выставки она ничего о нём не знала. А он оказался итальянским графом, и это её сразило. Энцо Гонзага-Луццага. Род наследственных синьоров Мантуи — старая аристократия. Полгода в Милане, полгода в Лондоне. И летние каникулы на озере Гарда.

Ne li occhi porta la mia donna Amore,
Per che si fa gentil ciò ch’ella mira…

(Не откажите сердцу, Госпожа,
Что любит вас и о поддержке просит…)

Он читал ей стихи божественного Алигьери и падал на колени. Она чесала его узкую голову своей красивой рукой, смеялась и говорила:
— Мой аристократик, мой гномик, сыроежка моя сладкая, — и целовала его в макушку.
Гонзага радовался, как дитя.
— Porca Madonna, mamma mia, tu sei affascinante, bella Giulietta!
(Чёрт возьми, мадонна, ты обворожительна, моя Джульетта.)

Когда они познакомились, было тепло и сыро, и солнце светило сквозь прозрачные облака. Оно отражалось в сияющих чёрных лужах парка у Театра оперы и балета. Белоснежная квадрига на его отреставрированном фасаде звала в далёкое путешествие.

Гонзага угощал Джульетту крепким капучино «с шапкой» и объяснял, что после обеда итальянцы капучино не пьют — пьют только чёрный кофе. Они поднимались на Петровскую башню и смотрели вниз — на город, на его яркую разноцветную обёртку и узкие улочки, расходящиеся, будто сухая, присыпанная каплями света роза, по кругу. В центре стоял Домский собор. Гонзага снисходительно улыбался.

Они пили шампанское, а вечером шли в модный ресторан и ели лобстера и сюрстрёмминг — для контраста. Гонзага морщился от местной кухни, хотя ему нравилось, что всё дешевле, чем в Италии. Джульетта пила много, смешивая текилу и китайскую шестидесятиградусную водку «байцзю» с шампанским. К ночи она становилась бешено весёлой и была готова к приключениям. Они шли в ночные клубы, где она танцевала топлес до утра, а рисковые молодчики жадно на неё смотрели. Гонзага был влюблён и потому снисходителен к её выходкам — его умиляла её подростковая дикость.
— Bella, bella Giulietta, — не переставая говорил он.

Вскоре они поехали в Милан — за подарками для Джульетты. Аппетиты её были огромны, и кошелёк Гонзаги таял с пугающей быстротой. На третий день он сказал:
— Bella Giulietta, voglio presentarti mio padre!
(Хочу познакомить тебя с моим отцом.)

Они поехали в Сирмионе. Многоэтажные панельки сменили кипарисы — сперва редкие, потом выраставшие в рощи, как зелёные города. Джульетта смотрела в окно, жевала шоколадки, радостно хватала Гонзагу за руку, удивляя его своей детскостью.

Гонзага-старший — маркиз, почётный гражданин, живущий с четвёртой женой на вилле. Седой, высокий старик с хищным профилем, он опытным взглядом сразу понял Джульетту — не только то, что она показывала: обаяние и молодую прыть, но и то, что скрывала: безалаберность и хаос.

Наступал вечер. Тёмно-синий сад, мерцающий золотом фонарей, источал аромат белой розы, матиолы и лунных цветов — таинственные духи молодости и сладкой грёзы о любви.

Вилла — большая, как пароход, — обрадовала Джульетту. В саду, у бассейна с голубой плиткой, пили текилу и Soave, закусывали grissini и pecorino. Появилась Марта — жена хозяина, и её брат Ману, антрополог. Он говорил о Судане, о девочках, лишённых наслаждения. Марта повторяла: Povere ragazze. Старший Гонзага поднял бокал за сына и невесту.

Ночью Джульетта проснулась от храпа — это был французский бульдог. Она прижала его к себе и заснула счастливой.

Сперва Джульетте все нравилось - смена впечатлений от городов, уют и роскошь, необозримые возможности.
Но, постепенно, она уловила, что есть еще что-то очень неприятное и тяжелое рядом с Гонзага, причем рядом со всеми Гонзага. Может, эта карма наследственных феодалов в новом свете? Она видела, как старший Гонзага насмешливо смотрел на свою жену Марту и как он заставляет ее плавать в бассейне до посинения осенью чтобы смотреть на ее фигуру в бикини. Муж Джульетты - Гонзага тоже не принимал ее всерьез и относился к ней, как к дорогой вещи. Как к коллекционной фигурке Джакометти, стоящей на его письменном столе. Странная, безобразно вытянутая, шершавая и жалкая она стояла одиноко, но прочно и Джульетта никогда не могла понять, почему она стоит таких сказочных денег. И вообще она не могла понять, почему все эти предметы и картины так ценны и чем они ценны. Тем, что так назначили те, кто имел власть над остальными? Она могла понять стоимость своих тряпочек и сумочек. Ее незамутненный ум, взрощенный советской интеллигенцией, больше всего ценил простые материальные радости - что одеть, чем надушиться, что выпить и чем закусить. И очень скоро она поняла, что несчастна. Рождение сына только добавило контроля со стороны обоих Гонзага. И вот этот день рождение младшего Гонзага Третьего - ее сына Лео.
Вечером, десятого сентября в миланскую квартиру Гонзага съедутся все Гонзага - тети, дяди, кузены и кузины, друзья и нужные люди - оценщики, адвокаты и коллекционеры.

Горячий воздух ранней осени теснит грудь Джульетты разнообразными невеселыми предчувствиями. Она натянула черную водолазку и старые короткие джинсы. И сейчас, не глядя ни на кого, идет по полуденному Милану, как обычно, чтобы разрядиться - на shoping. На нее больше не смотрят мужчины, как это было прежде, до замужества, когда она была стопроцентная 'горячая штучка'. Она стала обычной рядовой женщиной, только богатой. Дрессура Гонзага сделала свое дело, почти как суданские суровые законы, калечащие женщин. Нет. Ей никто не вырезал половые женские органы, но она их больше не чувствовала. Они ей были не нужны. Гонзаге, в силу возраста и особенностей натуры, был безразличен секс. Для него было важно обладание. Она должна была принадлежать только ему и никому другому, то есть находиться всегда под рукой - рядом, как домашнее уютное умное животное.
Она стояла в примерочных, потела, смотрела на себя в зеркало ненавидящими глазами и кидала, не глядя на цену, в корзинку вещи от gucci, prada и balensiaga.
На Monte Napoleone, она привычно швырнула огромные пакеты на мраморную плитку, села за голубой столик открытого кафе и уставилась в никуда. Лазурное небо над головой не давало ей уже никаких шансов. Мимо шли молодые и красивые девушки, а она просто сидела. Жена Энцо Манцага. Молоденький официантик спросил:

- Che desidera, signiora?
(-Что желаете, Госпожа?)
'Signiora' - с горечью подумала она - уже Signiora, не Signiorita, почтенная как римский антикварный шкаф.
- Водку, - коротко сказала она по-русски.
- И еще водку!
Официантик присвистнул и скрылся за стеклянной дверью. Через минуту перед
ней стояли две рюмки ледяной водки. Крупинки снега переливались стеклом.
Она не морщась, быстро выпила одну, встала, взяла один из пакетов и двинулась внутрь. Спустившись
вниз по лестнице, она оказалась в узком коридоре со стальными дверями. Из одной вышел официантик, взмахнув рукой, как Duce, указал ей на туалет.
Через десять минут она вышла в ослепительном белом костюме balensiaga. Ее стройные ноги опять были обуты в армейские черные сапоги, волосы, цвета arctic blond, распущены до спины, переливались и плавились, рот, в алой помаде, слегка улыбался и подведенные черным, глаза, горели адским пламенем. Официантик ее не узнал, он торжественно поднял обе руки и всплеснул ими. Итальянцы всегда остаются итальянцами и женская красота для них - одно из самых высших и прекрасных удовольствий на этой земле в кратковременной людской жизни.
- Che Bella! Madonna troia...Tu sei affoscinante... La Grande Bellezza!, - воскликнул он и замер. Кажется, он даже не узнал ее.
( Какая красавица! Черт возьми.. Ты обворожительна! Великая красота!)
Она схватила его за красные от волнения уши и притянула к себе. В подвале было сыро и тепло, как в бане.
- Bambino, il babbeo caro,
( малыш, маленький болван)- хрипло прошептала она и прижала его маленькую полудетскую голову к себе, потом нашла его жаркий дрожащий подбородок и губы и впилась в него своим воспаленным ртом. Поцелуй был долгий, как смерть и тягучий, словно неополитанское медовое печение mostaciolli. Он задохнулся от счастья. Потом она выдохнула ему в ухо:
Forza, ragazzo! Ti andar via...Bue!
( Вперед, мальчик, я тебя отпускаю, чао)
И пошла, чеканя шаг своими армейским сапогами прочь, наверх.
У своего столика она вытащила помаду из сумочки и пятьдесят евро из портмоне, затем сбивчиво написала помадой на салфетке: 'GRAZIE'. Выпила водку залпом и, схватив свой пакет, быстро зашагала вверх по улице, оставляя витринам свое отражение.

Она уходила из своего пятилетнего заточения, из рабства, которое носила имя ' Гонзага'. И она ни о чем не жалела и ничего не хотела забрать с собой. Кроме своего сына. Сына-то она им не оставит. Они вернуться в ее родной город. В ее прежнюю жизнь, которая станет новой.
Она шла, смелая и желанная, как сама возвратившаяся жизнь и на нее смотрели - мужчины с восхищением, женщины - оценивающе. В мире чистогана все подлежит оценке, как в хорошом ломбарде. Она это теперь четко знала. Но ее душа бессмертна, она вновь поверила в это с новой силой, расточая домам, улицам, мужчинам и женщинам - свой дар. Способностью любить, отзываясь на малейшее колебание каждой клеточкой своего жаркого женского сердца.

Fray Birger. Маша

Обледеневший кусочек синего неба не давал ему покоя, и он то и дело смотрел в натёртое до блеска высокое окно. Ада кричала. Она кричала так же безысходно, как это делала мать, когда он уходил и не возвращался по несколько дней. А он так же молчал, как его первая и последняя девушка Лена, которая уходила сама, чтобы вернуться через неделю. А потом уже не вернуться никогда.

Он никогда ни с кем не ссорился. Он просто хотел, чтобы всё было так, как он хотел. Красивее, легче, изящнее. Не просыпаться на сырых матрасах под навязчивый бой электронной музыки, не клянчить в долг травы на пару джойнтов, не давиться в дешёвой закусочной кислой капустой с сарделькой, а жить широко, красиво, свободно — короче, просто жить, ни о чём не думая. А получилась сплошная зависимость.

Он всего делал понемножку — немного занимался спортом, немного серфингом, немного катался на роликах и на велосипеде — так, в своё удовольствие. Немного учился в консерватории, до этого — в музучилище. Аккордеонист. Странный выбор. Так хотела мама. Она виолончелистка. Папа ушёл, когда ему был годик. Он был барыга. Так говорил дед. Профессор. Специалист по динамической биохимии. Летом он жил с дедом на даче. Они ходили в лес по грибы и собирали ягоды, а ещё ловили бабочек. Дед всё знал о живой и неживой природе. Ещё раз в месяц они ездили к бабушке на кладбище и подолгу сидели там на зелёной скамейке, которую сделал дед.

До дрожи нервно вскрикивали галки, когда взлетали: чёрные общественные птицы задевали листья сирени, и дед рассказывал маленькому Пете про страшную птицу caladrius, которая прилетает, когда человек должен умереть. Она белая и пушистая, как летний одуванчик. И Петя её боялся и часто думал о ней по ночам, чтобы она не прилетала и не смогла бы его забрать.

Петя рос чувствительным и замкнутым.
Он любил музыку, деда и своего кота Тишку. Когда Тишка умер, у Пети случилась истерика. Больше животных в доме не было — мать не хотела его испытывать на прочность. Мать он боялся и избегал встречаться с ней взглядом: ему казалось, что она всё о нём знает, даже то, чего не знает он сам о себе.

В музыкальном училище он встретил Леночку. Пианистку. Она была похожа на актрису Ксению Качалину — такая же странная, нервная, с трагическими, широко открытыми, татарскими глазами. Они с ней забирались на крышу, и она приучила его курить траву. «Мариванна» — так она ласково называла источник радости. Они целовались отчаянно, как в последний раз, потом он провожал её домой — в съёмную квартиру, состоящую из узкой комнаты и туалета.

Квартира эта, в деревянном купеческом доме на Маскачке, была предметом её непрерываемой тоски. Вообще тосковала она всегда, если не курила мариванну и не пила. Играть на пианино она ходила в музыкальный магазин к знакомому Сергею. Тот был рад грустной красивой девушке. Когда она пропадала, Петя переставал спать, думая о ней непрестанно. А когда появлялась — радовался.

— Ну что, Пётр Ильич, встречай свою «Спящую красавицу», — пела она в трубку телефона.

Они встречались, пили кофе в кофейне старого города, смотрели на огромные постеры оперного театра.

— Вот Нетребко. Красивая, наглая Розина. Не видать нам «Цирюльника», как своих ушей. Цены — пипец, проходим мимо, — смеялась Леночка.

И она бежала по засыпанному листьями саду к спящему фонтану, где классическая женская фигура вырастала из каменной раковины, удивляясь её нынешней сухости. Разве что мелкий осенний дождь мог вернуть ей былое величие. Небо серой шалью окутывало засыпающую природу. Леночка хватала Петю за руку, и они бежали к жёлтому мистическому трамваю с рекламой энергетика Red Bull и детских подгузников Momi, и ехали, приплюснув носы к стеклу, а мимо бежали затрапезные тихие улицы. Потом они целовались в продуваемом насквозь, деревянном, как церковь в Кижах, подъезде. А потом он уходил в ночь.

В конце зимы Леночка пропала. Он думал, что она появится — так уже было. Но она не появилась, а позвонила:

— Ну что, Пётр Ильич, скучаете? Белый лебедь превратился в чёрного. Коварный чёрный лебедь уплыл в дальние страны. Прощайте, Пётр Ильич. Пусть вам повезёт. Не со мной.

И она положила трубку. Петя хотел заплакать, но не стал. Через пару дней он с рюкзаком на спине шагал в сторону автовокзала. Наступала весна, и сапфировое небо окружило чёрные ветви деревьев с живущими на них воронами. Весеннее небо — это то, что несло странную новую радость, несмотря на всё произошедшее с ним.

На следующий день он удивлённо разглядывал мрачноватые дома на Варшауэрштрассе, уличных торговцев с Würstchen и Brezeln, и прохожих тусовщиков — даже панков с забытыми неоновыми гребнями, в тяжёлых ботинках с заклёпками, в кожаных куртках на голое тело. С Эженом-Женей они договорились встретиться в русском клубе-караоке «Крокодил». Петя спустился в полуподвал и сразу очутился в русской глубинке начала девяностых: ретро-колонки «Philips», огромные, будто чёрные гробы, поставленные «на попа». Плавленый свет в жидком зеркальном шаре отражал ДСП-шную мебель и зелёного пластикового двухметрового крокодила, стоящего у сцены. Чебурашка прятался в зелёную портьеру. Петя подошёл к барной стойке
и замер — он почти задремал. Высокая блондинка со злым лицом толкнула его и вывела из сна.

— Будем заказ делать или ночлежку организуем? — спросила она громко.
— Да… пиво. И ещё пиво.
— А много не будет? — засмеялась она и открыла мощную струю пенящегося золотого, в блеске зеркального шара, пива.
— Пей, мне не жалко, — сказала она и грохнула кружками об стойку. Пена стекла на ламинатную поверхность.
— Откуда ты такой, Федя?
— Я Петя, — тихо сказал Петя.
— Эжена жду, мы с ним договаривались.
— О-о, — присвистнула она. — Торчок и бухарь, с нигерами фальшивыми «Ролексами» на метро торгует. Замели его, думаю. Не дождёшься ты своего торчка. Давай лучше познакомимся. Я Маша. Frau Birger. Это мой караоке-клуб «Крокодил».

— Я музыкант. На аккордеоне играю. Думаю в уличных музыкантах себя попробовать.
— Попробовать, попробовать… чего мямлишь? Жить-то есть где?
— Нет. Я с Эженом… он про сквот говорил…
— Про Эжена забудь. Хочешь — спи здесь бесплатно. Охранять будешь. А раз аккордеонист — если получится у тебя, публику развлечёшь. Danke, Gute. Alles.

Вечером Frau Birger Маша завела музыку:

Это Сан-Франциско — город в стиле диско,
Это Сан-Франциско — город тысячи огней…

Здоровенные дальнобойщики держали в квадратных кулаках кружки с пивом и боролись на руках, разговаривали матом и сморкались в рукав. Женщины, усталые и разноцветные, танцевали кружком рядом с крокодилом, вяло перебирая ногами, и грустный Чебурашка смотрел на их кружевные боди и мини, на их капрон с ботфортами и большие лица с наклеенными ресницами и утолщёнными губами, сам не понимая, как его сюда занесло из доброго советского мультика.

Потом Петя переставлял мелодии и бегал между женщинами и мужчинами с микрофоном. Люди пели на русском дуэтами, трио и соло — совершенно дико и не в ноты, но они, будто зомби ночью, оживали и хотели ещё и ещё.

Маше он понравился в деле. Когда все напились и стали падать на зелёный ковролин и на ламинат, Frau Birger Маша и с ней Петя выперли косую публику на промозглый ночной променад без особого труда.

Потом она быстро посмотрела на Петю и сказала:
— Поехали, Петюня. Не с крокодилом же в обнимку будешь здесь спать.

Так они прожили с Машей полгода. Петя и сам удивлялся, как быстро всё произошло. Но Frau Birger Маша была быстрая, как скоростная торпеда, резкая, как байк, и ушлая, как бандерша из фильма «для взрослых». В квартире на Марцане было уютно, по-мещански тепло и скучно. Маша любила «селёдку под шубой», яркие акриловые ногти, spa на двоих по выходным и быстрый секс — потому что всегда не было времени ни на сон, ни на всё остальное.

Как-то они стояли на мосту через Шпрее — в этом странном месте, Обербаумбрюкке, символе дружбы между немецким и русским народом (так, кажется, ему объяснила Маша). Вдруг она схватила его за молнию куртки, резко дёрнула её вниз и прокричала ему в ухо, стараясь перекрыть свист ветра и рёв проезжающих машин:

— Петь, сорян, ничего не могу поделать. Клуб — Finna. Моего мужа, Финна Бергера. Он как раз из тюрьмы должен вернуться. Через пару дней. Вот так. А так бы я с тобой в разведку пошла. Вот тебе деньги — устроишься, позвони.

Но Петя не позвонил. Он просто взял билет до дома и в тот же вечер двинулся в путь. Осенняя свежесть Берлина его уже не пугала. После караоке-клуба «Крокодил» его мало что могло испугать или даже взволновать в этой жизни. Он ехал домой, в свой родной город.

Автобус был набит русскими парнями, девушками и бабками. Пахло чипсами, плесенью и пивом. Из синего экрана, подвешенного наверху, неслись звуки пальбы. Боевик. Тёмное облако с чередующимися огнями несло его прочь из Берлина. А что ждало впереди — неизвестно.

Через два месяца он работал в частной школе учителем музыки и проживал у директора школы — Ады Робертовны. Как у него с ней всё вышло, он и сам не знал. Естественно так получилось. После месяца работы она пригласила его к себе домой — в гости, на новоселье. Она купила квартиру. Большую, модную, с холлом и двумя спальнями. После часа ночи в одной из них он и остался с Адой Робертовной.

Утром она сказала ему:
— Ты такой чуткий, так чувствуешь, что женщине нужно. Милый мой мальчик, Пётр Ильич…

И она смотрела на него ласковыми голубыми глазами, и в тонких морщинках на всём её интеллигентном лице сорокапятилетней женщины выражались признательность и благодарность по поводу этой нечаянно случившейся радости.

Через месяц ему позвонила Frau Birger Маша из Берлина и сказала, что мужа её опять замели.

— Что делаешь? Учителем работаешь? Чума!

Она громко расхохоталась и стала звонить ему каждый день. Чаще по утрам. Ночью она работала. Петя говорил с ней в ванной, под шум воды.

— Приезжай ко мне, Петюня, я скучаю, — говорила она.
— Приезжай, будешь в «Крокодиле» девочек с мальчиками музыке обучать.

Ада стояла под дверью и подслушивала.
— Какое же ты ничтожество! — выкрикнула она.

Петя вышел в её шёлковом халате. Она била его сухими кулачками и больно царапала ногтями. Он…побежал во вторую спальню. Там хранились его вещи. Стал одеваться. Она подбежала, оттянула его трусы и засунула в них пару сотенных евро.

— Знаешь, как таких, как ты, называют? Которые вежливо ведут даму за деньги в танце? Жиголо. Ты мерзкий жиголо. Прочь из моего дома, из моей жизни!

И она выбежала на лоджию и там горько и громко заплакала. Ада Робертовна Мерц — этническая немка, сорока семи лет. Одинокая. Без детей.

Петя вытащил две «сотки» из трусов и аккуратно положил их в портмоне, подаренное Адой Робертовной на Рождество. «Пригодятся», — подумал он. Тихо собрал рюкзак. Он получился тяжёлый, и Петя, на цыпочках, держа белые «Рибоки» в руке, вышел из квартиры.

Он выбрал путь бродяги — до той поры, пока не прилетит к нему белая и пушистая, будто осыпающиеся одуванчики, птица Caladrius.

Ясное холодное солнце светило ярко, как сумасшедшее, и всё перевернувшее в один момент время вело его тем же маршрутом — на автовокзал, где синие большие автобусы везут людей, больших и маленьких, во все концы Европы. А его — опять на Марцан, к Frau Birger Маше.

Вероятно, так распорядилась его судьба — даже без его ведома и соучастия. Эта ещё чёрно-синяя тревожная птица в блестящем, как новый день, своём оперении.

Gemini-pizza.

'Дыши. Это всего лишь плохой день, а не плохая жизнь.'
Джонни Депп

Что такое Шамони, девчонки до этой зимы не знали. Они в Москву-то переехали семь лет назад из Минусинска - этого крохотного города, который называли 'городом шоферов' из-за того, что большая часть мужского населения обслуживала большегрузы, возя их по Усинскому тракту, связывающему юг Сибири с Тувой.

Мама их воспитывала одна, она работала поваром в столовой для шоферов, а кто их папа, они не знали. Наверно, один из этих безымянных минусинских водителей-дальнобойщиков. Какой-нибудь крепкий молчаливый мужик в надвинутой кепке с металлическим зубом. Мужик из девяностых. Девчонки занимались лыжным спортом и были настолько сильны, целеустремленны и ответственны, что скоро стали первыми. Их замечали и продвигали. Высокие блондинки, статные и красивые близнецы - Надя и Лида. Сперва они ходили в детскую лыжную секцию в своем родном Минусинске, а в четырнадцать лет они вдвоем переехали в Красноярск. Жили на съемной квартире, тренировались, заочно учились в школе, летали на соревнования. А когда им исполнилось шестнадцать, переехали а Москву. В Москве все закрутилось, но так же и закончилось. И вот теперь они в этом Шамони работают инструкторами на лыжной трассе. Работают с русской богатой публикой, а другие сюда не приезжают. Девчонки с детства привыкли к снегу, привыкли к холоду, к скользящим по трассе, лыжам, которые, словно продлившиеся ноги, несли их по жизни, помогая выживать, закаляя волю, выжимая силы. Только здесь этот горный чистый, сияющий разноцветными кристаллами, белый снег был совсем не такой, как у них в Минусинске, где, пропитанный выхлопами машинного топлива, он становился серым и даже черным, с едким запахом.

А Шамони - что им этот Шамони? Утром трасса и работа с говорящими на русском, иногда с детьми. Потом короткий обед. И так до позднего вечера. Чтобы заработать. А ночью, румяные от горного морозного воздуха, усталые, девчонки возвращались домой - в свою маленькую комнату, быстро ели яичницу из четырех яиц и мгновенно засыпали. Спали без снов до утра.
Этого толстенького смешного мужчину привели к ним двое парней. Они громко говорили по-русски, много смеялись и вели себя развязно, обращая всеобщее внимание. Французы, немцы и итальянцы смотрели на них с неприязнью и, наверно, думали -
вот эти новые русские, и зачем только мы их освободили от коммунистов?
- Девчонки! Наши! В этой альпийской зиме заблудились русские снегурочки! А вам говорили, что вы тут самые красивые? Вот наш друг - Сеня Сеньков - он просто гений, он может все! Но он не умеет пользоваться лыжами. Научите его.
Лыжи и снаряжение у них было с собой.

Долго одевали этого Сеню, он сопротивлялся, судя по-всему, он был чудовищно пьян. Шутили. Пили из горла Chateau Petrus, кидались друг в друга снежками...Наконец, они снарядили этого пьяного Сеню и, подхватив его за обе руки, заскользили к девчонкам. Они заказали их обеих. Синее бескрайнее небо освещало снежную равнину, испещренную горками. Солнце светило ярко и где-то поблизости маячил Монблан, а красный и пьяный Сеня хватал девчонок за руки, целовал их в лыжные перчатки и валил их на снег. Девчонки разозлились.

- Если вы не умеете себя вести, мы не будем с вами работать, - сказала строгая Лида.
- Да, - подхватила Надя, - покиньте трассу, молодой человек!

Молодой человек лет сорока пяти покидать эту детскую трассу не собирался. Он просто упал в снег и по-детски заснул. Прибежал менеджер-француз, он кому-то звонил по телефону. Девочки поняли только три слова ' homme russ' и 'merde' и 'millionaire'.

На следующий день все было как всегда - русские молодые пары, несколько детей и одна пожилая дама, с которой они возились до позднего вечера.
Потом, когда девчонки переоделись в спортивные одинаковые голубые куртки и белые шапочки, и неторопливо спускались вниз, в город, к ним навстречу поднимался он - странный вчерашний чел. Он поднимался, широко

улыбаясь, осторожно переставляя ноги, а на каждой руке его покачивалось по огромной пицце:
- Ооо, gemini pizza для самых красивых девушек Шамони!
Надя и Лида заулыбались и устремились к нему навстречу. Им стало легко и весело. Будто старого родственника встретили. Ведь о них никто давно уже не заботился.

Трасса гудела, как северный улей, потому что была полна КАМАЗов и новых китайских грузовиков и все они двигались по Усинскому тракту, проносились по примерзшему насту, обдавая хлопьями снега, смешанного с грязью, везя бесконечные промышленные товары и продовольствие туда, где бескрайние просторы Сибири прятали человеческий голос и его маленькую жизнь в отапливаемые бурым вонючим углем, утлые жилища, где люди, согревая друг друга теплом, зимними ночами - жили - и взрослые и дети в одной - двух комнатах - старых, еще брежневских, перекошенных и облупленных от долгого времени, панелек. Там рождались, взрослели, старели, умирали. Там сочилась из-под сероватой крошки бетона, весной, редкая северная светло-зеленая трава, вырастая к концу лета в почти человеческий рост. Там немые серые школы, детские садики и 'учаги', медленно умирали под жидким северным солнцем и ледяными дождями, потому что население с каждым годом сокращалось - молодые уезжали в столичные центры, чтобы некогда не возвратиться. Там маленькие Лида и Надя стоят с рюкзаками на этой самой трассе, обдуваемые холодным ветром со снегом и стопят многотонный грузовик, а он все не останавливается. Наконец подъезжает один такой огромный, девчонки взбираются наверх, в теплую, пропахшую дешевым куревом, кабину, и веселый беззубый водитель в кепке, смачно выругавшись:
- А вы что, б..., одни на трассе, я б своих не отпустил, чесс слово, одних, они с мамкой сидят, и что, б.. , в Красноярск вам надо? Спортсменки, что ль, лыжницы эти..., ну ладно, поехали, что с вами сделаешь, к ночи доедем, а не доедем, в КАМАЗе ночевать будем, дядьку-то не боитесь? Не бойтесь, у меня у самого такие две куклы дома сидят. С мамкой они...

От таких кошмаров Надя часто просыпалась и удивленно обводила глазами чистое пространство вокруг себя - тридцатиметровая их с Семой спальня, за огромным, во всю стену окном - зеленые склоны гор, за которыми - лазурное южное море. Серебряное зеркало мечты отражало во весь рост вставшую с кровати Надю - славянскую царевну. Теперь Наде уже тридцать и Лиде - ее сестре близняжке тоже тридцать и живут они вместе с Сеней на Лазурном побережье вблизи города Монако. Надю теперь зовут Джи-Джи - как знаменитую модель, а Лиду - Фиджи, это все Сеня придумал. А их обеих он называет - Gemini Pizza. Ну то есть, когда он знакомит их со своими друзьями или новыми знакомыми, он так их и представляет:

- Знакомьтесь, это моя Gemini pizza - Джи-Джи и Фиджи.

И все весело смеются и хлопают в ладоши и лед недоверия тает, как нестойкий лед у подножья Монблана, где когда-то Сеня познакомился с близнецами, которые стали его судьбой. Он даже придумал, что если ему надоест Джи-Джи, или он ей надоест, он женится на Фиджи. И все пойдет по-новому. Он вообще очень изобретательный и не только в бизнессе. И все, весь ближний круг, и дальний тоже - оценивали это положительно. Сенины ставки росли.

Все помнили их троицу на карнавале в Венеции, в феврале, которую устраивал один эксцентричный русский предприниматель со смешной фамилией Пиструил, которая раньше, когда он делал деньги в России, 'из каждого утюга' звучала - рекламировала его пиво. Теперь он снял на два дня Дворец Дожей
- а как ему это удалось, снять главный действующий музей Венеции - сам черт не знает. Музей был полгода закрыт на ремонт и вот-вот должен был открыться, наверно, администрация решила не спешить, а деньги в Италии всем нужны.

Карнавал проходил с помпой - Пиструил
с женой стояли перед Лестницей Гигантов - он в кроваво-красной тоге, она в белоснежном пеплуме весталки, на его голове был золотой венок из виноградных листьев, на ее голове - серебряный из крохотных розочек.

Входившие, поднимавшиеся по лестнице гости поражали своей креативностью и бьющей наповал роскошью - реппер Розенштерн - в атласном, с прозрачными вставкам, комбинезоне, расцветки долматинца, вел на поводках шесть девушек тоже в комбинезонах окраса долматинца - те, в свою очередь, вели на поводках шесть собак-долматинцев. Известная журналистка и ведущая - миллионерша Корупчик - подъехала на черном катафалке, ее прозрачные платформы, тридцатисантиметровой высоты, украшенные мигающими лампочками, глухо стучали по мраморным ступеням, огромный шлейф чешуйчатого зеленого платья несли два карлика в костюмах гномиков, в руке она держала маску крокодила, прикрывая свое знакомое всем до боли лицо ею и говоря:

- Кто о чем, а я о рептилоидах. Не бойтесь, люди, рептилий, они не страшные, а очень даже симпатичные.

Два знаменитых гея в голубых сапогах на шпильках, с трудом балансировали по скользкой лестнице, прикрывая свои усталые от тусовок, лица масками лисички и ослика. Сеня со своими спутницами в бикини и в масках пиццы на лицах, тоже имел небывалый успех. Все напились, запачкали полы и свежеокрашенные стены, все снимали селфи и блевали Dom Perignon с трюфелями и черной паюсной. Было незабываемо весело и, в то же время, девчонки, такие спортивные и выдержанные, почему-то печалились, предвидя скорый конец их удивительной жизни, похожей на сказку.

Уплывали по Гранд Каналу в ненастный дождливый понедельник. Шлейф бурой воды пенился за арендованным для них троих вапоретто,
Джи-Джи и Фиджи стояли на палубе обнявшись, в своих одинаковых белых тренчах и молча глядели на воду. Сеня дремал в маленькой каюте, ему нездоровилось после приступа обжорства во Дворце Дожей у проказника Пиструила.

Это было в феврале, а в марте Сеня скоропостижно умер во сне. Девчонки остались одни, снова свободные. Было много дел по передаче наследства, все они делали быстро и четко, как автоматы. Но без Сени они уже тяготились этим Монако. Зеленое сияющее море и каждодневное солнце на голубом небе стало раздражать. Они целыми днями сидели дома, в бархатных спортивных костюмах и смотрели русские сериалы. Пили Клинское пиво, закусывая чесночными сухариками из черного хлеба. Все это они заказывали в русском магазине.

Наконец все само собой разъяснилось. Лиде позвонили из Минусинска и сказали, что мама умерла.

И они летели. Сперва до Москвы, потом в Абакан. Вечером, в темное 'ничто' они вышли из старого маленького аэропорта и побрели по трассе, как бы не желая уже искать чуждого, в этих местах комфорта, и слившись с темным мартовским небом, как давно, когда-то почувствовали: ну вот мы и дома. Они слились опять с этим мокрым грязным снегом, бьющим в лицо, с этой усталой загруженной равнодушной трассой, по которой катили коренастые грузовики, груженые китайским ширпотребом и продуктами питания, везя все это бесчисленным безымянным жителям этой северной земли, этих гиблых мест, откуда все, претендующие на что-то большее, быстро сваливают, не желая эту жизнь здесь загробить. И вот эти люди в китайских пуховиках с утра на вахте. А кому-то ж надо. А кто-то никогда не уедет дальше Красноярска. И чьи-то дети так же будут прозябать в мерзлых грузовиках, возя китайский ширпотреб по кругу.

Водитель высунул веселую голову из окна:

- Красавицы, а вы что здесь забыли?
Подвезти? Я в Минусинск еду.

- Ага, на родину едем, - сказала Лида и они полезли наверх в кабину.
- Вернулись, - добавила Надя.

Всю дорогу до Минусинска они молчали, а шофер балагурил, рассмешить их пытался. В конце он сказал:

- Вы штучки столичные, особенные, с вас денег не возьму.
Похороны были на следующий день. Долго шли по замерзшему безлюдному
кладбищу. Стояли. Было еще несколько женщин со столовой, они грустно улыбались бледными лицами и обнимали Надю и Лиду. Дул северный ветер и мел куски крупного, словно цемент, снега в лицо, кусая щеки. Приехали могильщики на пикапе. Долго рыли могилу.

- Попрощайтесь, - сказал сизоносый батюшка, глаза его слезились от ветра.
Надя кинула в яму пригоршню черной пополам со снегом, мокрой земли. За ней Лида. ' А что, - подумала Лида, - останемся здесь, в Минусинске, секцию лыжную для детей откроем. В Монако больше не поедем. Все. Будет. Погостили и хватит. Надя тихо стояла рядом, хлопая длинными светлыми ресницами. Сестра. Сестричка.

- Все, Надька, никуда мы больше не поедем. Здесь жить будем. Поняла?
- Поняла, - как эхо отозвалась Надя.
- Лыжи. Будем детей учить.
- Будем, - повторила за ней Надя.

Снег крупный, словно цементная крошка, пошел косыми полосами, переходя в метель. Дул ветер. Как когда-то давно, в детстве, когда они стояли на трассе со своими рюкзачками, полные надежд и несбыточных желаний.